Автор: JFL
Персонажи: Азазель/Риптдайд, Фрост, Шоу
Рейтинг: NC-17
Дисклеймер: все, что не принадлежит Мэттью Вону, принадлежит алфавиту.
Статус: wip
От автора: автор не читал комиксов и не будет, не смотрел остальных фильмов и не будет, и вообще мимо проходил. потенциально: AU, OOC и т.д. автор позволяет себе довольно свободное обращение с историческими датами там, где ему это выгодно, пользуясь тем, что в комиксах, которых он по-прежнему не читал, позволяют себе и не такие автоAU.
начало: 1961, февраль-июль
1961, август - 1962, январь1968, август
- Так выпьем же за потрясающий саркофаг, который все-таки соорудила миру самая трудолюбивая нация на земле.
Риптайд уже не помнит, когда видел Шоу таким веселым, от него инстинктивно хочется держаться подальше. Ему самому в Берлине было противно. Сотни студентов, учителей, рабочих, клерков держались за руки, кто-то наигранно-весело шутил, у кого-то дрожали ноги, кто-то молча решительно смотрел вперед, будто стена уже была, но за спиной, а впереди - стояла расстрельная бригада. Фюрер торжествовал, Эмма любовалась, Азазель цокал языком и посмеивался, и только Риптайд испытал большое облегчение, когда всем остальным наконец надоело наблюдать за разгрузкой кирпичей и колючей проволоки.
Шампанское пенится и стекает на палубу, третья бутылка, а Шоу и не думает останавливаться, у него достаточно праздничных речей, чтобы занять компанию до рассвета. Эмма непривычно возбуждена, у нее сверкают глаза, она то и дело подается вперед, впитывая каждое движение фюрера, каждое его слово. В пристальном взгляде нет особой любви, так смотрят на стриптизерш в одиночных комнатах, поглощая каждую мелочь, чтобы тщательно, на все потраченные деньги, отдрочить. Азазель привычно глумлив и небрежен, и только кончик хвоста все чаще подрагивает, будто сбрасывая невидимые капли.
Из него отличный оратор, думает Риптайд, которому больше всего на свете хочется, чтобы все наконец закончилось. Эта ядерная возня порядком подзадолбала. Он мечтает, чтобы фюрер наконец выстроил свой новый мировой порядок, на новой мировой трибуне его эффектные заготовки перестанут входить в противоречие с обстановкой. Играет что-то ненавязчиво-клавишное, Шоу говорит, холодные пузырьки щекочут небо, Риптайд представляет себе собственное место на мировой трибуне, где-то за его спиной. Азазель будет главным по репрессиям, это точно. Он? Из него посредственный боевик и паршивый дипломат, он лучше всего умеет хорошо выпить и потрахаться, потому что каждый раз точно знает, что это может быть в последний, он...
Пика похлопывает его по плечу.
- Остаешься?
Риптайд открывает глаза: Эмма под руку с Шоу спускаются на нижнюю палубу, Азазель рядом с ним, облокотившись о перила, смотрит на городские огни.
- Я с тобой, пожалуй.
- Уверен?
Он уже ни в чем не уверен, ему медленно и тепло, и хочется продолжать где угодно, чем угодно, но не в одиночку. Он допивает последний глоток и бросает бокал за борт.
А потом за борт швыряет его.
Париж. Дели. Каир. Москва. Гостиницы. Площади. Башни. Стоит им вынырнуть из пламени, Азазель осматривается и принюхивается, как собака, иногда сообщает, где они, иногда не слышит вопросов, пару раз тут же уводит их обратно, пару раз тащит Риптайда за собой, чтобы броситься в огонь в соседнем квартале и снова выйти на соседней крыше. Дамаск. Нью-Йорк. Гавана. Токио. Рассвет. Полдень. Закат. Звезды. Рассвет. Краски, запахи, языки сливаются в бессмысленный калейдоскоп, яркое пьянящее конфетти. Янгон. Луангнамтха. Сана. Саад. Чтоб Риптайду провалиться, если он знает, где это на карте.
Он и проваливается - прямо на диван.
В подполье в "Атомном" тусклый свет, тишина и отличный бар. До ближайшего секса по ступенькам рукой подать. Риптайду кажется: у него одновременно отключили слух, зрение и обоняние. В знакомом и привычном помещении сейчас отчего-то слишком темно, слишком пусто, слишком никак. Позвякивание стекла и плеск жидкости - пронзительно-сиротливые звуки в давящей на виски тишине.
- Это смерть, - говорит Азазель, вкладывая стакан ему в руку. Риптайд не помнит, как тот подходил.
- Я против, - качает он головой, но стакан забирает. Холод от стекла - еще одно ощущение, которых сейчас критически не хватает.
- Многие против.
- Плевать мне на многих. Какого... мы вообще делали?
- Ты - не знаю, - Азазель возвращается к барной стойке, устраивается на вертящемся стуле, безошибочно выбирая средний, на котором при Шоу тут обычно сидит сам Риптайд. - Ходил за мной, наверное. А я слушал.
- Слушал - что? - еще едва слышный скрип вертящегося стула. Постукивание пики по столешнице. Шорох ткани. Треск льда в бокале. Горький солодовый вкус на языке. Если это была смерть - то Риптайд медленно оживает. Неудержимое желание немедленно выскочить наверх, под софиты и танцы, к раздетым бабам и сладким духам, не отпустило совсем, но отступает, как волна от мокрых камней, угрожая в любой момент накатить с новой силой.
- Симфонию.
- Симфонию.
- Война никогда не приходит туда, где нет смерти. А смерть никогда не приходит тихо. Она звучит и пахнет.
- Как?
- Как смерть.
Риптайд парой глотков осушает стакан и раскидывается на диване, помешивая пальцем лед.
- Как в Берлине?
- Нет. Из Берлина смерть давно ушла. Ей не сидится на одном месте. Но не стоит говорить об этом Шоу. Он расстроится.
- То есть нам обломается мировая трибуна, да? - смеется Риптайд, чувствуя внезапное облегчение. Словно где-то под ребрами что-то закрылось и перестало сквозить.
- Tjerpenije i trud... - одна из любимых русских пословиц Азазеля сейчас кажется чудовищно неуместной, как и ободряющий тон.
- Мне там нечего делать, - говорит Риптайд, пожалуй, слишком резко, и снова улыбается, чтобы хоть как-то загладить свой тон - Там не будет баров, блядей и бейсбола. Глупо взрывать мир, чтобы лишиться его главных достоинств.
- Глупо, - равнодушно соглашается Азазель.
"...ему наплевать на будущее, которого добивается Себастьян."
Риптайд поднимается и подходит к стойке, доливает себе виски, присаживается на соседний стул, закуривает. На столешнице поблескивает чистая сталь широкого клинка. Сегодня он не пригодился.
- Тогда зачем ты с нами?
Азазель поворачивает голову, кривит губы в усмешке.
- С вами не скучно.
- Врешь. Ты все знаешь наперед.
- Никто не знает наперед, Даже он, - Азазель кивает на потолок. - Поэтому я умер, а Шоу не получит трибуны.
Риптайд медленно выпускает дым и уже открывает рот, но на губы ложатся чужие пальцы. Азазель придвигается совсем близко, водит носом по его виску, скуле, шее, замирает у бьющейся артерии, принюхиваясь, так же, как в бесконечной череде городов.
Потом он отстраняется и склоняет голову к плечу, смотрит оценивающе и с любопытством, и с чем-то еще, чему Риптайд не может подобрать названия, но от чего покалывают загривок, ладони и сплетение.
- У тебя сильная кровь. Откуда?
- Откуда я знаю, - Риптайд пожимает плечами и тщательно тушит недокуренную сигарету, у Азазеля чертов талант паскудить ему настроение, как ни старайся. Наверху до сих пор может стать весело. Пьяно, шумно и он бы, пожалуй, не отказался с двумя. - Шоу подобрал меня в Дахау. Я нихрена об этом не помню, все вопросы к нему.
- Не помнишь или не хочешь?
- Не помню и не хочу, - с него достаточно, он допивает виски и поднимается, разворачиваясь в сторону выхода. Пика мягко упирается ему в грудь. Пару раз он видел, как ее острие входит в глаз или под ребра. Риптайд медленно набирает воздух сквозь плотно сжатые зубы. Сзади долетает тихое:
- Останься.
Пика скользит вдоль пуговиц, суется под рубашку, шершавая и холодная. Риптайд вздрагивает всем телом. На плечи ложатся чужие руки.
- Заткнись, - говорит Риптайд, у него пересохло в горле, но совсем не хочется пить. - Просто заткнись, ладно?
Азазель раскладывает его на белом кожаном диване, длинном, но узком, небогатый выбор – либо балансировать на краю, рискуя упасть, либо впечатываться мордой в спинку, - на ногах, спине и плечах остаются глубокие царапины от холодной пики, Риптайд сперва кусает губы, затем руку, затем орет, как резаный, и его снова режут, и он снова орет, Азазеля слишком много вокруг, слишком много в нем, от него самого остается только звук и боль, переходящая в огонь, переходящий в боль, переходящую в огонь, у него - лучший секс в жизни, и об этом он точно будет помнить завтра с утра.
Потом они курят одну сигарету на двоих, у Риптайда затекли все мышцы и кости, это самый твердый и неудобный диван, на котором он когда-нибудь пытался с кем-то спать, но когда хвост обвивается вокруг талии и переворачивает его с легким нажимом - Риптайд не возражает. Он понятия не имеет, который час какого дня на дворе, когда его, разъебанного до того, что он не может ровно стоять на ногах, снова толкают, но уже на кровать в каюте. За все это время они не обменялись ни словом. Риптайд хочет сказать "Спасибо", но вырубается раньше, чем голова касается подушки, чувствуя легкое прикосновение горячих пальцев к шее, или это ему уже снится.
1961, сентябрь
Шоу больше не нужны партнеры в бридж, ему достаточно Азазеля. Они вторую неделю не могут определить контракт.
Совещания за круглым столом в подвале "Атомного" заканчиваются под утро. Фюрер верит в свой трудолюбивый народ, но не собирается сидеть, сложа руки. Экспоненту нужно довести до катаклизма, вопреки десяткам дипломатов, пытающихся этому помешать.
Риптайд уже знает по именам половину местных шлюх, он возвращается вниз - пустой и довольный, снова потерявший галстук где-то между Дженни и Хайди, он учил ее вязать испанский узел, тот, который висельный, да, кого? - он не помнит, какая разница, они все мясистые, покладистые и легкие, они искренне любят его с десяти до часа, и вовсе не мечтают заиметь от него детей, чего еще желать. Риптайд возвращается и привычно морщится, внизу слишком спертый воздух от дыма и разговоров, он давит на виски и заставляет пить лишнего, просто чтобы чем-то себя занять. Риптайд знает все их карты наизусть, пиковый валет - Джордж Кенанн, червовая дама - миссис Раск, на кого-то надо давить, а кого-то убирать, Шоу - никак не может решиться, а если мы уберем Дебре, в третий раз спрашивает он, и усилим Макмиллана? Посмотри.
Воздух слишком тяжелый, Риптайд бы все отдал за шезлонг на яхте, но даже до фюрера дошло, что Азазель не станет сидеть там сутками, у того органическая неприязнь к "Каспартине", стоит ему задержаться там больше, чем на пять минут, по красному хвосту начинают идти мелкие волны, сверху вниз, это чертовски отвлекает Риптайда от инструктажей, чужое напряжение, сидящее на кончике хвоста, чудовищно диссонирующее с привычным насмешливым взглядом. Кого мы там должны были забирать? - спросил его Азазель в начале сентября, они стояли на залитом солнцем лугу в самом сердце графства Суррей, Великобритания. По-моему, русского, - неуверенно сказал Риптайд. Объект не обнаружен, - развел руками Азазель, докладывая Шоу через пятнадцать минут. Забывая уточнить, что объект не был обнаружен в памяти обоих участников операции.
Эмма поедает их глазами, исподтишка, но дочиста. Она не пропустила ни одной ночи, прилежная ученица, молчаливо меняющая пустые бутылки на полные, приносящая кофейник каждый час. Она готова на все, лишь бы они не заканчивали. Риптайда подмывает спросить, сколько раз за ночь она кончает. Он серьезно подозревает, что несмотря на его Тессу и Джинджер, Эмма ведет. Затаив дыхание, она следит за тем, как тщательные руки, которые не раз ее раздевали, собираются препарировать земной шар. Доводить его до ядерного оргазма. Похоже, она даже простила Шоу Азазеля, сейчас тот кажется оптимальным партнером для роббера, никто другой не смог бы так беззаботно соглашаться с Шоу или отрешенно ему возражать. Туз пик - Хрущев. Туз червей - Кеннеди. Они, разумеется, играют без козыря.
Посмотри, требует Шоу, и Азазель крутит фотографии в руках, а потом исчезает, как обычно. Бывает, он отсутствует несколько минут, бывает - пропадает часами. Второй вариант - хуже, у Шоу остается неизрасходованное красноречие и черта с два свалишь. Риптайда ведет и адски клонит в сон, он уже почти лежит на барной стойке, Шоу оглаживает голое плечо Эммы и говорит, говорит, говорит, черт бы его подрал. Она смеется и отвечает. Имена, города, даты. ...в этом случае, туда возвращаются НАТОвские линкоры и двести американских самолетов, мы дожимаем де Голля, он прекращает реверансы с КГБ, кабинет Макмиллана и так считай, у нас в кармане...
Им стоило бы подарить "Монополию", - думает Риптайд. Он не против дрочить на завоевание мира, но дрочить на себя, завоевывающего мир - это слишком сложная схема.
Риптайд просыпается с чугунной головой и деревянной затекшей шеей, во рту паршивый привкус перегара, "недоперебрал", - говорит в таких случаях Азазель, чей голос снова доносится от стола, а потом голос Шоу зачем-то зовет его по имени, приходится принять позу поровнее, сделать умное лицо и кивнуть. Отлично, говорит Шоу. Азазель, в восемь выходите с Эммой.
В баре снова закончилась содовая, а сушит так, будто он неделю не ел ничего, кроме соленой рыбы, заедая ее перчеными маслинами. Чтобы не вставать, Риптайд беспощадно понижает градус, глотая белое вино, как воду. Может, его наконец стошнит.
Голосов больше нет, Азазель чертов предатель, он забыл его в этом насквозь прокуренном гадюшнике, вместе с судьбами мира. Покачиваясь и придерживая стену, чтобы не упала, Риптайд выходит наверх, громкая музыка бьет по ушам, да, дорогая, это снова я, нет, дорогая, на сегодня хватит, ему всего на сегодня хватит, со скотчем стоит завязывать, по меньшей мере до обеда. Кто-то из них, Дженни или Джинджер, Джей, чтобы не ошибиться, доводит его до выхода, подставляя под руки то круглое бедро, то выкатывающиеся из тугого корсета буфера, он уже почти передумал, но точно знает, что у него не встанет, к чему позориться. Интересно, кого мы все-таки убиваем? - спрашивает он, то ли у Джей, то ли у вышибалы на дверях. Они ничем не могут ему помочь.
Сегодня закончилось точно так же, как вчера, которое закончилось как позавчера, он едва отличает день от ночи - просыпаясь, похмеляясь, принимая душ, приходя по вызову в подвал, куда Азазель уже перенес остальных, его милостиво возвращают на яхту, где он судорожно переодевается и снова оказывается в зале с круглым столом, где Шоу как раз успевает раскурить сигару, он занимает привычное место у стойки, но после первого стакана уходит трахаться, чтобы ему не трахали мозги, потом его снова забывают, как никому не нужный балласт, потом он долго курит на улице, приходя в себя, под утро тут остаются всего несколько таксистов и привычная черная машина, когда она перестает двоиться в глазах - это знак, что можно вернуться и принять приглашение Дженни или Джинджер или Тессы или, хотя утреннего секса он ни разу не запомнил и до сих пор не уверен, что что-то было вообще.
Он возвращается в клуб, целуется с Джей взасос, путанно объясняет, что не передумал, хотя под умелыми пальцами, накрывшими штаны, член уже встает. Она почти уговаривает его показать "эту секретную комнату", в конце концов, думает Риптайд, там сейчас пусто, а бумаги в кабинете, и те по-русски. Но запоздало вспоминая про "в восемь выходите", он с трудом отрывается от пухлых губ и обещает, что завтра - всенепременно. На сон остается меньше трех часов, первая операция, на которую он явится в стельку пьяным, ох и выпишет ему фюрер, а Эмма будет просто смотреть с привычным выражением "ну что с него взять", потом еще месяц сухого закона - и он свихнется от этой чертовой глобальной зауми на трезвую голову.
На диване, как будто никуда и не уходил, закинув ноги в черных ботинках прямо на спинку дивана - дремлет Азазель. Держась за диван, чтобы не потерять равновесия, Риптайд довольно бесцеремонно трясет его за плечо.
- Тебе чего - спрашивает Азазель, не открывая глаз. Зато хвост уже вьется у плеча Риптайда.
- За нами следят, - если собеседник расплывается перед глазами, лучший рецепт - задумчивый взгляд в никуда.
- Серьезно?
- Машина у клуба. Черная. Мичиганские номера.
- Отлично, - Азазель садится, до неприличия бодрый. Три часа, думает Риптайд. Три часа - и здравствуй, сухой закон.
- ФБР, больше некому. Ну, или ЦРУ, но тогда совсем говенно.
- Ну и что?
- Ну и что, что? За нами - следит - правительство - Соединенных - Штатов. - это самое длинное, что Риптайд говорил за последние часа четыре, если не больше. Он обходит диван, заваливается с другой стороны и не собирается просыпаться до второго ядерного гриба.
- Надо же им за кем-то следить, - летит ему в спину.
- Надо сказать Шоу, - сглатывая, выжимает из себя Риптайд, потолок над головой кружится все быстрее и того гляди упадет.
Потом долго тихо. И уже вырубаясь он слышит ровное:
- Он знает.
Его что-то удивляет, но удивляться и спать одновременно Риптайд не умеет. А утром - не до того.
Хам-мар-шельд. Это имя специально предназначено, чтобы сводить с ума похмельных идиотов. Если бы имени вдруг оказалось мало, в качестве декораций - сорокаградусная жара. Или пятидесяти. Или ста пятидесяти. Риптайд не замеряет, он просто точно знает, что при этой температуре люди не живут. Люди варятся в одежде заживо, у них преют мозги, они воняют на три километра и перестают быть людьми.
Эмма справилась со своей задачей за четыре с половиной минуты, Риптайд проснуться толком не успел, и потребовала немедленно доставить ее обратно, раз уж она больше не нужна. Риптайд серьезно задумывается, что хуже: прокуренный насквозь зал совещаний или африканские заросли с москитами, размером в палец. Солнце безжалостно палит в голову, у меня тепловой удар, говорит он Азазелю, так подуй на него, отвечает тот, и идея Риптайду нравится.
Теперь вокруг них, по меньше мере, свежо.
- Стесняюсь спросить, - говорит он, чтобы скоротать время, до прилета, если верить Эмме, часа два, не меньше. На то, что здесь называют аэродромом - он бы побоялся садить даже смерч. Они зря перестраховываются, Риптайд не верит, что на этот раздолбанный бетон садился хотя бы один самолет. - А кто он такой, этот, Ха?
Азазель хохочет.
- Обычный секретарь, - отвечает он, отсмеявшись. - Обычный генеральный секретарь ООН.
- То есть. Я собираюсь убивать. Генерального секретаря ООН?
Он припоминает, вытянутое лицо, острый нос, залысины. Он десятки раз видел этого, Ха, по ящику. Тот тоже сидел за трибуной перед круглым столом, чуть большим, чем круглый стол в "Атомном", но выходит, размер совсем не имеет значения, раз этот, Ха - летит в какую-то африканскую глубинку, где и приземлиться-то толком нельзя, а он, Риптайд, собирается сбивать самолет на подлете.
Несчастный случай, сказал Шоу, вами там и пахнуть не должно, ясно? Риптайду было ясно только то, что если он откроет рот, то фюрер будет проспиртован насквозь, поэтому он молча кивнул, и всем этого хватило.
- Хочешь поговорить об этом?
- Да, блядь... то есть нет. То есть... предупредить было нельзя?
- По-твоему, он чем-то отличается от людей, которых ты до этого убивал?
- Да нет. То есть, да. То есть. Твою мать, это генсек ООН!
- И что?
- И то, что...
...вы заигрались, - собирается сказать Риптайд, но находит это слишком смешным аргументом. Внимательные глаза не дают ему сосредоточиться. Жара наваливается с новой силой. Адски хочется выпить.
- ...я никогда раньше не убивал генсеков.
- Я тоже.
- Зачем?- меняет тактику Риптайд. Он все еще уверен: Азазель, если зажать его в угол, может все переиграть.
- Он слишком умен. И слишком осторожен. И слишком дружит с Чернышевым.
- Поэтому я должен убить генсека ООН?
- Дался тебе этот генсек. Считай, что убиваешь фотографа и поэта. "Окоченение, небытие, холод ночи. Над покойником тихо горят молчаливые звезды."
- И это, по-твоему, стихи?
- Вот видишь, еще один повод. Хреновый он поэт.
Риптайду нечего на это возразить. Он занят: его трясет.
- Ему стоило уходить еще в прошлом году, - лениво подытоживает Азазель.
Риптайд помнит. Как и речь о том, что оставаться на своем посту требует куда больше мужества, чем подавать в отставку. Было еще что-то про все ветра, на растерзание которым он не собирается отдавать организацию.
С севера долетает гул мотора. Риптайда бросает в холодный пот.
- Чернышева тоже придется ликвидировать, - задумчиво говорит Азазель, глядя на точку, превращающуюся в самолет. - Но его быстро куда-нибудь пошлют. Там будет проще.
- Я не могу, - едва слышно, одними губами произносит Риптайд.
- Пора, - одновременно с ним говорит Азазель.
Вокруг ладоней закручиваются смерчи. Самолет заходит на посадку. Солнце бьет ему прямо в глаза. Фотограф и поэт, повторяет про себя Риптайд, фотограф и поэт, фотографипоэт.
- Эй, не спать, - Азазель похлопывает его по плечу, то ли рукой, то ли хвостом, хер его знает, Риптайд уверен только в одном, он не сможет, у него не получится, он не...
Самолет кренится и падает, и взрывается, черный столб дыма тянется к небу.
- Чисто, - комментирует Азазель, и они - в "Атомном". Шоу лично вручает Риптайду стакан, все пьют за успех, его поздравляет даже Эмма. Он хочет сказать, что за упокой пьют не чокаясь, но чокается и пьет молча, а бренди кажется на редкость пресным и бесвкусным, как вода.
Когда Шоу опять возвращается к своему бесконечному бриджу, где трефовый король выведен из игры, Азазель скучающе кивает, Эмма жрет их обоих, как лучший в жизни десерт, Риптайд сбегает наверх. От липких объятий и поцелуев его мутит. Проблемы? - тревожно спрашивает Джей, все отлично, отвечает он ослепительно улыбаясь, двойной без льда и лед отдельно, тут жарко, как в аду. Два двойных - и руки больше не зудят. Три - и он выходит на улицу, там темно и льет, как из ведра. Риптайд переходит дорогу. "Здравствуйте, я только что убил генсека ООН"- кажется ему вполне годным началом для разговора. С этого можно начинать биографию. Правда, в лучшем случае, она закончится электрическим стулом. Что его ждет в ЦРУ?
Тонированное окно опускается, на него пялится тупая лошадиная морда. "Здравствуйте, я вот этими руками угробил мистера Ха, у него были такие же залысины, как у вас, но шея потоньше, теперь решил вот с вами посотрудничать, разнообразия ради, с одним условием: больше никаких круглых столов, за ними плохо кончают."
- Закурить не найдется? - спрашивает Риптайд. Домашние заготовки ему всегда хреново удавались. Закурив, он возвращается обратно, к пышной груди Джей и заднице Тессы, но даже их двоих не хватает, чтобы наконец-то стало пусто, тепло и тихо, они негодуют и требуют, чтобы он оставался, а он вяло отшучивается и плетется вниз, и совсем не удивляется, не застав там никого, кроме листающего свежую "Правду" Азазеля. Газета комкается под рукой, рука - оказывается на чужой груди, Азазель смотрит на него удивленно.
- Я не помню. Я... не пускал смерч. Я хотел.... но не хотел. И я не помню, чтобы я это делал.
- И? - черная бровь недоуменно ползет вверх.
- Кто это сделал? Нас там было двое.
- Я не умею пускать смерчи, - смеется Азазель. Но негромко и недолго.
- Я хочу знать, кто - это - сделал.
Азазель пожимает плечами, продолжая всматриваться, изучающе, снизу вверх. Риптайд решает, что сегодня ему плевать на то, как он выглядит, и что несет. Да, он одевался поспешно. Да, его кусали за горло. Он сам просил и показывал, куда. Да, у них обеих яркая помада, но у одной розовая, а у другой вишневая, да, и что?
- Мы, - наконец говорит Азазель, ухмыляясь и пристально глядя в то самое место на горле, где до сих пор саднит. - Мы получили распоряжение. И мы его выполнили. Еще вопросы?
- Твою ж мать...
Азазель исчезает раньше, чем кулак успевает коснуться сплетения, Риптайд успевает увернуться раньше, чем его схватят сзади, драться с Азазелем в рукопашную - глупо, он швыряет вихрь в место, где начинает загораться пламя, и Азазеля сносит к стойке, крепко прикладывая головой, он исчезает раньше, чем заканчивается движение и под щекой у Риптайда внезапно оказывается пол, а правая рука больно заломлена назад. Он выворачивает голову, по виску Азазеля стекает черная струйка крови, но глаза веселые, жгуче, заразительно веселые, как давно не.
- Ты или я, - шипит Риптайд, бесильно дергаясь в стальном захвате, - Ты - или - я?
- Мы, - повторяет Азазель, будто нарочно его дразня. Хвост закручивается на шее мягкой петлей. - Это только начало.
- Мы, - выдыхает Риптайд, окончательно сбитый с толку.
Пол под ним покачивается. Волосы треплет морской ветер. С берега доносятся хлопки, похожие на выстрелы, но это всего лишь разноцветный фейерверк, несколько ярких взрывов в небе и летящие в воду искры.
Риптайда больше никто не держит, потому что рядом больше никого нет.
Только мышцы ноют и еще шея саднит гораздо больше, чем прежде.
Октябрь, 1961
Эмма выходит из пламени, поправляя прическу, нагая и совершенная, адская Венера. Меховая шуба перекинута через руку. Если она и удивляется, обнаружив Риптайда в кабинете Шоу, то даже бровью не ведет. Меха оседают на полу, мертвая спущенная шкура, Эмма проходит к креслу, волосы у нее на лобке - гораздо темнее, чем он думал. Девочки из "Атомного" в сравнении с ней - дешевые резиновые куклы.
- Стиккер наш, - улыбается она Шоу. Азазель, возникая за ее спиной, набрасывает белый шелковый халат ей на плечи.
- Отлично. Минус совбез, минус НАТО. Идем по плану, - фюрер постукивает пальцами по столу, то и дело меняя ритм, его взгляд сосредоточен на Эмме, но уходит куда-то вглубь. Его планам тесно в одном маленьком кабинете, и даже самая восхитительная голая баба на свете не способна его отвлечь.
- До завтра все свободны, - бросает он. Эмма, разумеется, остается.
Азазель разнообразия ради покидает кабинет через дверь, вместе с Риптайдом.
- Ты когда-нибудь был на крыше Эмпайр-стейт-билдинг? - пол привычно качается под ногами, у Азазеля привычно дергается хвост, он хмыкает, то ли утвердительно, то ли черт его знает.
- Я не был ни разу. Интересно.
Азазель снова хмыкает. Огонь - и ветер в лицо, холодный, сырой, сечет мелкими каплями по лицу. Времени за полночь, обзорная площадка закрыта, некому пялиться на двух запоздалых туристов. Риптайд проходит к самому краю, перегибается, держась за решетку, вертит головой. Оказывается, он боится высоты, до дрожи в коленях, все, что было до этого - смешно, а не высота, все равно, что лететь на истребителе, только не внутри, а снаружи, внизу все настолько мелкое, не рассмотреть, только огни машин и домов, совсем игрушечных. Это очень неправильное место, не для людей. Люди должны стоять на земле, к ней - тянет со страшной силой, страшно не оттого, что так высоко, а оттого, что так остро хочется немедленно вниз.
- А ведь я, наверное, умею летать, - говорит он, оборачиваясь, по-прежнему вцепившись в поручни мертвой хваткой. Они - единственное, что отделяет его от земли.
- Вниз головой все умеют, - замечает Азазель, ему ли не знать. Риптайд ненавидит его за то, что он стоит у края крыши так же спокойно, как в подполье "Атомного". Это как бы сразу рисует границу между ними, высотой в сто два этажа. Люди не должны так непринужденно болтать в четырех сотнях метров от земли. Так скучающе поглядывать по сторонам, будто то, что внизу, не тянет, не гипнотизирует, не требует.
- Я серьезно. Если правильно запустить ветер...
- То вниз головой ты уйдешь с разворота? - ухмыляется Азазель.
Мокрая челка лезет в лицо, он сжимает зубы и разжимает пальцы, отмахивается от нее раздраженно. Здесь адски холодно, скулы сводит, поэтому времени долго думать нет.
- Это просто, - говорит он уже себе, и земле, и ветру, греющему ладони. Нужно просто учесть нисходящие потоки. Просто...
- Не вздумай, - говорит Азазель, но у Риптайда слишком заняты руки, чтобы отмахиваться еще и от него тоже. Он сможет. Что такое сила притяжения для человека, который смыл атолл.
- Эй, - говорит Азазель, когда он, все сильнее раскручивая вихрь правой рукой, левой - упирается в ограду, переносит на нее часть веса, примеряется, себя нужно просто выбросить, а потом запустить вихрь, а потом...
- Это не страшно! - смеется он и перемахивает через перила, но вместо того, чтобы подниматься вверх, почему-то падает вниз. Что за херня, успевает подумать Риптайд, потом что-то внезапно сжимает лодыжку, потом он падает в огне и больно прикладывается башкой об пол.
Пол покачивается. Пахнет морем. Тепло.
Риптайд переворачивается - и едва не натыкается щекой на острый кончик пики. Касаясь кожи, но без нажима, пика скользит вдоль скулы, по шее, останавливаясь на ключичной ямке. Сверху на него смотрят стальные, совсем не смеющиеся глаза. С той же теплотой, с которой Эмма обычно смотрит на ползущего по палубе комара, мелочи досадной, но слишком незначительной, чтобы размениваться на презрение.
- Чего-то я не учел, - безмятежно улыбается Риптайд. И чувствует острие уже не только кожей, но и сухожилием. По груди течет теплая струйка.
- Ты больше так не будешь, - говорит Азазель.
А потом протягивает руку, помогая ему подняться.
1961, ноябрь
В горах Риптайду не нравится. Голые сучья, жухлая трава, пожелтевшая хвоя. Шоу обещал ему лучший курорт четырех кантонов, на деле они с Азазелем оказываются в набитой охраной деревне. Их контакт - Джек Хайнц, тяжелый, неповоротливый недомассон, глава крупнейшей мичиганской корпорации. У него дурно пахнет изо рта, отдышка, артрит и печеночные пятна. Членство в трех тайных обществах не самым благоприятным образом сказывается на здоровье.
- С-с-сорок шес-стой номер, - выдыхает Хайнц, не сводя расширившихся глаз с Азазеля. - Пос-слушайте, нам с-с вами надо кое-что с-серьезно обс-судить.
Кончик пики замирает перед его зрачком. Риптайду видно, как тот расширяется, поглощая блеклую радужку. Хайнц - покачивается вместе с пикой, загипнотизированный удавом жирный кролик. Но это кролик из Клуба адского пламени, пусть и из внешней его части, поэтому Риптайд осторожно постукивает Азазеля по плечу.
- По вторникам не принимаю, - говорит Азазель. И они уходит в сорок шестой номер, откуда через две с половиной минуты навсегда исчезнет человек, знающий о ракетах "Юпитер" чуть больше остальных участников секретного съезда Бильдербергского клуба.
Для Шоу убийство - еще один метод решения проблемы. Для Эммы - неприятность, вынужденнная мера в результате провала. Они с Азазелем в ее глазах - законченные неудачники.
- Не оставлять следов, он говорил, - Риптайд мрачно рассматривает алые брызги на тяжелой синей портьере.
Азазель пожимает плечами, хвостом срывает портьеру вместе с карнизом, швыряя ее на пол, и начинает вытирать еще теплую лужу.
Риптайд обреченно вздыхает и выходит на балкон. Ему на лицо опускаются мягкие белые хлопья снега, и тут же тают, холодные капли текут под воротник. Он запрокидывает голову и стоит, закрыв глаза, пока на плечо не опускается тяжелая рука.
- Есть разговор, - говорит Риптайд. - Пошли домой, что ли.
Сперва он собирался прихватить с собой бутылку скотча, но в красках представил себе последствия, поэтому теперь, сидя на пирсе, он не только голоден, но еще и некстати трезв. Прикуривая уже третью сигарету от предыдущей, Риптайд смотрит в ночное, глухо затянутое тучами небо и тщетно пытается вспомнить, с чего собирался начинать. Каждое новое предложение кажется ему еще хуже предыдущего.
Азазель, конечно же, не собирается облегчать ему жизнь, сладко потягиваясь, он косится на Риптайда глумливо и выжидающе. Риптайд не жаждет играть здесь в гляделки, толковых вариантов не стало больше за последние десять минут.
- Альба залетела, - говорит он.
- Далеко?
Совсем не собирается. Даже наоборот.
- Ты идиот? Залетела, говорю.
- Проведем рекогносцировку. Альба?
- Твою мать. Альба, кубинка, которую я... с которой я... короче, местная. В смысле, не из "Атомного". И не из... девочек вообще.
- Залетела?
- Ты издеваешься?
- Нет, - серьезное лицо Азазелю удается всегда. Риптайд знает его почти год, но до сих пор ведется. Это каждый раз бесит, в той же степени, что и заводит.
- Тогда что тебе неясно? Она была девственницей. Я ее выебал. Она беременна. Что - тебе - еще - объяснить?
- В чем проблема?
- Ты издеваешься.
- Нет.
Проще было сразу пойти к Эмме. Или хотя бы прихватить скотч. От сигарет сводит желудок, но он продолжает упрямо вдыхать дым. Чего-чего, а упрямства Риптайду не занимать.
- По буквам. Она ждет ребенка. И ждет от меня соответствующих действий. Которых я по понятным причинам не могу себе позволить. И не собираюсь, даже если бы мог. С этим нужно что-то делать.
- Когда ей рожать?
- Э... вопросы у тебя. Откуда мне знать. Ну... месяцев через семь... шесть.
- Тогда рано.
- Что рано?
- Что-то делать.
- Ты спятил? Мы еще летом плотно сидели в Аргентине, сейчас живем одной ногой в Майами, другой в Лас-Вегасе, завтра Шоу приспичит, и мы поплывем в Австралию, изучать генетический потенциал кенгуру как идеальных уберменшей. Никто здесь не будет рожать.
- Почему? - у Азазеля по-прежнему серьезный вид, а взгляд - так вообще удивленный. Ему все сильнее хочется от души врезать, потому что это, черт возьми, не время и не место для плоских шуток.
- Слушай, она хорошая девочка, но мне на нее по большому счету плевать. Не я, так кто-нибудь другой оставил бы ее с брюхом рано или поздно, блядь, это Майами-бич, а не католический монастырь. Но... все эти загоны Шоу про гены. А если он... она... оно... тоже будет в меня?
- Отлично, - говорит Азазель, и Риптайд начинает подозревать, что все это время он действительно не шутит.
- Какого хера отлично, ты себе это как представляешь? Кто его будет учить? Я? Черта с два. Шоу? Через мой труп.
- Зря. Он хороший учитель.
- Пошел ты.
С моря веет холодом, пенные волны разбиваются о пирс, сверху вода кажется почти черной, от нее невозможно отвести взгляд. Он точно знает, что-то шевелится на дне и вот-вот всплывет.
- Дурак, - говорит Азазель, когда Риптайд уже успевает забыть о том, что рядом по-прежнему кто-то есть. - Дети - твоя кровь. Дети делают тебя сильнее.
Риптайд поворачивается к нему, все еще надеясь, что ослышался. У Азазеля вид, как будто он только что объяснил отстающему в развитии шимпанзе, как сбивать бананы с дерева. Слегка скептический, но довольный собой.
- Альба не будет ничего рожать. Тебе ясно? Вопрос, каким образом этого добиться... малой кровью. Она и слушать ничего об аборте не хочет. Я думал, Эмма...
- Дурак, - качает головой Азазель. - Покажешь завтра.
И исчезает в огне прежде, чем Риптайд успевает послать его к черту.
Ночью он видит метель, густую и яростную. Под щекой - грубая колючая шерсть, от нее хочется чесаться и шевелиться, но он плотно скован по рукам и ногам. К вою ветра примешивается другой, многоголосый, дикий, Риптайд различает отдельные слова, но не знает, что они значат, но знает, что если вслушаться, он поймет. Поэтому он не вслушивается. Выбраться из шерстяного кокона никак не удается. Он пытается кричать, в рот набивается снег, снег слепляет ресницы, вой становится громче, Риптайд дергается сильнее, снег начинает падать от него обратно вверх, оттуда, где слышался вой, доносятся выстрелы и крики, жесткие, рваные, ему на лоб падает густая капля, он не видит, но знает, что она черная, он орет и, наконец-то обретя способность двигаться, рывком садится в постели.
На краю кровати, скрестив руки на груди, сидит Азазель.
- Расскажи, - говорит он, и это гораздо больше приказ, чем половина приказов, которые Риптайд в своей жизни получал от Шоу.
- Ты больше так не будешь, - тихо, но очень зло говорит Риптайд и, закрыв глаза, отворачивается к стене.
Он отключается почти сразу, и до самого утра спит без снов.
С Альбой он встречается в парке Бейфронт. Позавчера она убежала от него в слезах, но сегодня почти не обижается, в синей юбке, скрывающей колени, и закрытой белой блузке, все равно не способной скрыть высокую пышную грудь, с толстой темной косой - она будто явилась к нему прямиком с исповеди. Она говорит, что все поймет, если. Она говорит, что как-нибудь справится. У нее красные, слегка припухшие глаза, но открытая и нежная улыбка. Она его, черт возьми, успокаивает. Она - его. Риптайд усаживает ее на скамейку и пытается объяснить, что проблема не в деньгах.
Азазель вырастает за ее спиной, с любопытством оглядывая их обоих, Риптайд старательно смотрит на Альбу, а не через ее плечо, пока Азазель неторопливо осматривает ее, наклоняясь почти вплотную, принюхивается, хмурится. Чтобы Альба неожиданно не повернулась, Риптайд гладит ее по щеке, эти чертовы смотрины едва начавшись, уже слишком противны. Она продолжает уверять, что за нее не надо бояться, что она сама согрешила, и тому подобную чушь. Азазель пробует кончиком языка воздух в сантиметре от ее шеи и качает головой, выпрямляясь.
- Ты был прав, - неожиданно говорит он. Риптайд столбенеет, Альба вздрагивает, прерываясь на полуслове и пытается обернуться. - Она не будет ничего рожать.
Не дожидаясь ответа, Азазель касается ее плеча и исчезает вместе с Альбой, оставив Риптайда с пустыми руками.
В Майами много баров, но идти в бар - означает сперва надраться, а потом не оставить от него камня на камне, и вряд ли Шоу его за это похвалит. До самого вечера Риптайд бездумно бродит по городу, но ему не везет ни на шпану, ни на бездомных, ни на пьяных уродов. Сегодня просто не его день, к сотому повтору этой фразы слова рассыпаются на звуки, совсем как в детстве, но не так страшно.
В Майами много улиц, но Риптайд совсем не удивляется, когда наперез ему с одной из них выходит Азазель.
- У Шоу есть для нас работа, - говорит он, как ни в чем не бывало.
Риптайд подходит к нему вплотную. Дистанция, удобная скорее для Азазеля, чем для него самого, но ему плевать.
- Малой кровью. Это не означало. Перерезать ей горло. С этим, знаешь ли, я и сам мог бы справиться.
Азазель пожимает плечами, морщится, будто вспомнив о чем-то неловком. И отвечает неожиданно мягко:
- Она спит. Тебя в ней больше нет.
От удивления - Риптайд отходит на полшага.
- И что... с ней было не так?
Азазель долго молчит, глядя куда-то в сторону.
- Дети появляются там, где пусто. В ней не было пусто. Она сама его убивала. А он защищался. Но смерть ее отпустила.
- Смерть ее отпустила, - повторяет за ним Риптайд.
- Мы с ней старые друзья, - улыбается Азазель. И переносит их на "Каспартину", ставя точку в очередном идиотском разговоре.
К рассвету, вернувшись с операции, Риптайд валится с ног от усталости и засыпает прямо в шезлонге на палубе.
Ему снится кровь, черная как вода, и вода, черная как кровь.
1961, декабрь
Серебристый эллипс в форме лимонки катится по палубе. Замирает в нескольких дюймах от замшевой туфли цвета переспелой черешни. Скрещенные серп и молот на выпуклом боку лимонки идеально подходят туфле по тону.
Эмма приподнимает брови. Шар смущенно откатывается на пару дюймов назад.
- Великовата, - хмыкает Азазель.
Огромная, футов двадцать в длину, обвешанная гирльяндами, шариками, игрушками, серпантином ель - встряла под углом в сорок градусов, зацепившись верхушкой за верхнюю палубу. Весь пол в осколках и хвое. И еще грязи, растекающейся с ботинок Азазеля.
До этого: он пропал на две недели. Все способы связи - привычные, через Эмму, или любые другие, оговоренные с Шоу лично, о которых никто, кроме фюрера не знал - не работали. Вернется, пожал плечами Шоу на третий день. И отменил все мероприятия в "Атомном" до нового года. Путешествовать в Лас-Вегас своим ходом он не желал. Ты сам понимаешь, что это может означать, сказала Эмма через неделю. Риптайд совсем не собирался подслушивать, он просто задержался у выхода на верхнюю палубу завязать шнурок. Глупости, ответил ей Шоу. Слишком нервно, как для человека, абсолютно уверенного в том, что он говорит.
Потом Эмма обернулась в его сторону и Риптайд поспешил убраться.
До самого конца он, кажется, оставался единственным, кто не сомневался, что Азазель вернется. Почему, спросила Эмма позавчера. Он бы попрощался, пожав плечами ответил Риптайд. Который никогда не врал Эмме, потому что это было глупо.
- Откуда ты это взял? - спрашивает теперь Шоу самым будничным и светским тоном, как будто Азазель отсутствовал максимум часа два. Риптайд снова чувствует неприятный укол зависти. Идеальный самоконтроль - это то, что делает фюрера фюрером. Он бы хотел иметь хотя бы половину. Его самого до сих пор слегка потряхивает с тех пор как, секунд тридцать тому назад, за их спинами раздался кошмарный треск, хруст и звон битого стекла.
- Uvel s Krasnoj ploschadi, - невозмутимо докладывает Азазель, поддерживая русскую заложницу. Через его левый глаз тянется едва подживший глубокий черный шрам - Сторожевые медведи пытались расстрелять меня из балалаек, но я им не дался.
- Я ее поставлю. Только подпорки нужны, - неожиданно сам для себя вмешивается Риптайд. Черт его знает, зачем. До сих пор его абсолютно устраивало полное безразличие фюрера к праздничным ритуалам.
Шоу смотрит на него удивленно и соглашается, совсем не потому, что ему есть дело до елки. Ему интересно, справится ли Риптайд.
Риптайду тоже.
- Подпорки будут, - скалится Азазель. - На счет три. Три!
И исчезает, оставляя свою елку Риптайду на растерзание. И появляется, и исчезает снова, и появляется. Риптайд фиксирует вспышки краем глаза, он слишком поглощен тем, чтобы не сломать ствол, выравнивая дерево, и не выкинуть его за борт, перестаравшись. Шоу хмыкает. Елка - надежно встряла между трех тяжелых ящиков.
- Боеприпасы, - объясняет Азазель. - На случай ядерной войны.
Кроме него самого его шутка никого не смешит.
Под елкой они распивают шампанское, на этом настояла Эмма, которую происходящее то ли страшно веселит, то ли до смешного пугает. Красная звезда на верхушке слегка погнулась, в остальном Риптайд считает, что отлично справился.
Еще он точно знает, что рано или поздно научится летать. Так он и говорит Шоу, который, после второго бокала все-таки поздравляет его с успехами.
Шоу кивает на морскую гладь и констатирует, что у Риптайда отличный полигон. Потом извещает Азазеля, что в девять утра ждет его в кабинете, и уводит Эмму вниз, оглаживая рукой ее тонкую талию точно так же, как только что оглаживал ножку бокала. Непринужденно, не задумываясь, по хозяйски.
- Как думаешь, она дает ему добровольно? - спрашивает Риптайд, когда их шаги стихают.
- Криков я не слышал, - равнодушно отвечает Азазель, пикой гоняя по полу крупный зеленый осколок.
- Причем тут крики, - начинает было Риптайд и прикусывает губу прежде, чем продолжит. Не о чем говорить. - Ты где пропадал?
- В Карпатах. Что за Рождество без снега? Пошли.
Прежде, чем он согласится, точнее не согласится, Азазель тащит его через пламя - в его собственную каюту. Там на кровати валяется теплое пальто с густым меховым воротником.
- Тебе пойдет, - говорит Азазель.
И что бы Риптайд ни думал по этому поводу, зеркало с ним согласно.
- Снежки! - объявляет Азазель тоном бывалого конферансье. Огонь - и густой лес вокруг, то ли рассвет, то ли закат, то ли черт его разберет, небо затянуто свинцовыми низкими тучами, легкие туфли немедленно промокают насквозь, брюки тоже, они в снегу по колено. И прежде, чем он успевает выругаться, ему в висок прилетает комок снега, и прежде, чем он успевает разозлиться всерьез, он наклоняется захватить пригоршню снега - и отвечает.
В Азазеля сложно попадать, но снег не дротики, его можно вертеть, и Риптайд раскручивает несколько воронок, это гораздо больше похоже на драку, чем все, что между ними было, пару раз ему удается сбить красного ублюдка с ног, и плевать ему, где того подрезали и, главное, кто, Риптайд швыряется снегом, как одержимый, это меньше всего похоже на нормальные снежки, о чем Азазель ему радостно орет, а он отвечает спрессованной в два квадратных метра вьюгой, потому что откуда ему, мать его, знать, как выглядят нормальные снежки.
Потом его хватают сзади и держат, крепко-крепко. Риптайд уже не чувствует ног, зато сверху возмутительно тепло, зло и тепло, и что с ним делать.
- Н-не думал, что ты п-разднуешь Рождество, - выдыхает он, сквозь мелко стучащие зубы. Облако густого пара растворяется в воздухе. Еще одно такое же - обжигает ухо, когда Азазель говорит:
- Мне нечего праздновать. Как и тебе, - и бросает его в пламя.
Риптайда накрывает уже в каюте, между тем, как он снимает мокрый носок с правой ноги и собирается снимать левую туфлю. Азазель все еще торчит здесь, и Риптайд как раз размышляет над тем, чего тот ждет, когда мысли начинают распадаться. Он не помнит, что такое туфля и что такое снег. Он не помнит, что такое кровать и понятия не имеет, как это, сидеть. Все вокруг - сплошной песок. Или снег. Или океан. Одинаково бессмысленные сочетания звуков, ничего не значащие. Кто такой Азазель и почему Азазель значит жарко, он тоже не помнит. Уже не значит.
Смысл рассыпается, утекает из-под пальцев, о которых он тоже не помнит. Риптайд не обращает на это внимания, потому что уже забыл, как.
Все, что он знает: правая ладонь должна чесаться. Все сильнее и сильнее. Все, что он знает - он наматывает, слой за слоем, на маленький смерч размером с катушку ниток. Он точно знает, он вспомнит все, как только нитка закончится. То, как больно покалывают обмороженные ноги. То, как мягко лежит на плече чужая рука. То, что если пол под ногами качается, это значит яхта. То, что он отзывается на имя Риптайд.
Когда катушка закручивается полностью, он еще некоторое время ощупывает ее пальцами, чувствуя, как она развевает волосы. Потом сминает в кулаке и поднимает голову на Азазеля. Тот стоит над ним и смотрит выжидающе. По хвосту проходят мелкие волны.
Риптайд поднимается и начинает расстегивать пуговицы на мокром черном френче. Быстро, потому что слишком просто передумать, но он помнит, что ему сейчас надо. Он не уверен, подойдет ли для этого Азазель, но точно знает, что не хочет ничего другого, категорически, несмотря на то, что ему устроил этот мудак.
Тяжелая ткань плохо поддается, левая рука слишком дрожит, а в кулаке правой, по-прежнему, - катушка, которую нельзя отпускать, но Азазель ему помогает, и раздеть, и раздеться. У Азазеля холодные руки и холодные глаза, то что надо, и губы, прихватывающие его за шею, такие ледяные, что непонятно, почему они не тают от горячего дыхания. Риптайд резко переворачивается, зарываясь лицом в подушку, Азазель, уложивший его на спину, недоуменно замирает, но он выкручивает левую руку, хватая его за волосы, резко прижимая к себе, и все становится совсем правильно, молча, жестко, быстро. По-врачебному эффективно.
Неправильно - то, что рук на плечах по-прежнему две, когда ему дрочат. Ему вообще не должны дрочить, но так - тоже ничего. Красная петля туго сжимается вокруг члена, но не пережимает, скользя то вниз, то вверх, заставляя его выгибаться и насаживаться сразу в две стороны, всем собой, всем, что у него от себя осталось. От удивления Риптайд едва не роняет катушку, но вовремя закрывает глаза и делает вид, что это он сам с собой делает, до тех самых пор, пока его не начинает трясти изнутри, и это верный знак, что пора, закрыв глаза, представить, как катушка в кулаке становится частью него, обвивает позвоночник, и внутри - спокойно, как в сердце шторма, и пусто, но все в порядке.
- Я знал, что ты подкидыш, - говорит Азазель, гладя его по волосам. Ноги уже почти согрелись. За иллюминатором плещется море. Все в порядке. Все опять стало как должно быть.
Риптайд поворачивается и медленно проводит пальцем по черной острой корочке, от лба до скулы. Это было что-то очень острое. Например, скальпель.
- Теперь я знаю, чей, - говорит Азазель, Риптайд зевает и отворачивается.
Он так и не вспомнил, зачем нужно говорить.
1962, январь
- Слышал, вы заморозили решение разместить "Юпитеры" в Турции.
Шоу разыгрывает свой спектакль по нотам, не забыв о подходящем музыкальном сопровождении. Полковник Хендри, давно и со вкусом осваивающий щедрые вливания осторожных жидовских лоббистов, на которых, в свою очередь, надавили красные, едва не спутал фюреру все карты, выданные еще при Эйзенхауэре два с половиной года назад. Теперь он важно цедит шампанское и чувствует себя хозяином жизни, спасающим мир от кризиса, на то, чтобы покончить с иллюзиями, у полковника осталось меньше пяти минут: через пятнадцать у Шоу следующая встреча, а у полковника заседание в генштабе, на которое он пока что не собирается, еще бы, оно в нескольких тысячах миль от Невады.
Эмма поглядывает на него снисходительно и слегка щурится, как всякий раз, когда читает. Роберту Хендри еще придется пожалеть за масляный взгляд, которым он уже дважды, с тех пор, как расселся на диване, облапал ее затянутую в белый бюстгалтер грудь. Риптайд лениво постукивает пальцами по кожаной обивке барного стула и ждет, когда весь этот балаган наконец закончится. Роберт Хендри сидит ровно на том самом месте, где он позавчера кончал.
Секс с Азазелем начал входить в привычку, как ежедневный просмотр новостей по трем каналам, как ежемесячный визит к парикмахеру. Чаще здесь, иногда где попало, когда Азазелю скучно или тесно, или еще что-то. Риптайду все еще неприятно от чужих рядом, его передергивает даже от случайных прикосновений в верхнем зале "Атомного", девочки обижаются, но ему нет до этого особого дела. Когда ему хочется, достаточно пристально посмотреть на Азазеля. Или кивнуть, когда тот вопросительно смотрит на него.
Для того, чтобы получать свое, Риптайду больше не нужны слова.
- Боеголовки в Турции или еще где-нибудь рядом с русскими – приведут к войне, - тем временем озвучивает полковник очевидную для всех присутствующих истину. Как будто не они еще в начале осени ликвидировали пару советников президента Гронки, почти убедивших его отказаться от соглашения по размещению трех десятков "Юпитеров" в Италии. Как будто не они позавчера покончили с противниками "Юпитеров" в Анкаре.
Убивать зимой Риптайду нравится. Прохладно, быстро и тихо. А в Турцию он не против еще раз вернуться за странными брусками в сахарной пудре в форме мыла со вкусом мыла, но сладкого.
- Нравится? - спросил тогда Азазель, продавец протяжно выл под витриной, и это Риптайду не нравилось, а вот сладкие кокосовые кубики - вполне.
Еще Риптайду не нравилось, что Азазель ждал от него ответа. Этим он отличался от Шоу, которому достаточно было чисто выполненной работы, и Эммы, которой достаточно было, чтобы Риптайд поменьше отсвечивал. Для них если что-то изменилось - только в лучшую сторону, чтобы не приходилось отвечать Шоу Риптайд стал работать чище, а по вечерам все больше спал или слушал море, и Эмме тоже не мешал.
Азазелю он тогда кивнул и, вместо яхты, оказался на диване, на том самом месте, где полковник сейчас отказывается передумать, трахаться ему вовсе не хотелось, но спорить Риптайд не стал, потому что все еще не помнил, зачем, и не помнил, знал ли когда-то вообще. Вероятно, на той самой черной подушке, в которую сейчас упирается задница Хендри, до сих пор остались следы от сахарной пудры.
Риптайд закручивает послушный воздух в пальцах, доводит вихрь до полковника, тормозит на пару мгновений - больше чтобы позабавить Шоу. Это определенно подходит под определение чисто. Он испытывает мимолетное желание нечаянно сломать полковнику шею, ничего личного, просто Хендри не повезло с выбором места на длинном белом диване. Но об стену прикладывает того почти нежно. Шоу предельно ясно выразился, полковник еще нужен ему живым и неповрежденным.
- Где Азазель? - с наигранным любопытством спрашивает фюрер, и алмазная Эмма оглушительно свистит, Риптайд морщится от чудовищной пошлости всей сцены, но вынужден признать, что, судя по крупным каплям пота на лысине Хендри, для того это - в самый раз. Яркие краски, четкие акценты, иначе их не проберешь, - объяснял вчера Шоу. Ржать хоть не надо? - уточнил Азазель, а Шоу в третий раз попросил его удостовериться в том, что полковник войдет в нужную дверь. Если что, я ему помогу, - пообещал Азазель, и это обещание, кажется, тревожит фюрера больше всего все то время, пока он расхаживает по комнате, временами прикладываясь к своему сингл молту. Эмма поправляет прическу. Риптайд наливает себе мартини.
Сухой вермут с той самой ночи - единственное, от чего его не выворачивает. Виски воняет эмульсионной краской. У коньяка - послевкусие денатурата. Шампанское отдает гнилой рыбой.
У мартини жесткий привкус спирта, но с этим он уже почти привык мириться, с постоянным напоминанием о том, что он неправильно закрутил катушку. Где-то нитка все-таки пошла не так. Раньше он приходил с этим к Шоу, но раньше проблемы были серьезнее. К тому же, он понятия не имеет, зачем говорить об проблемах фюреру.
Точнее, он понятия не имеет, зачем говорить.
- В лучшем виде, - сообщает из пламени Азазель и тут же переносит их на яхту, куда вот-вот приедут гости.
Ночью Риптайду не спится, его слегка ведет, слегка мутит и слегка жжет в сплетении, в путанном забытье ему видится черная подушка, которую он мнет в руке, которой он давится, чтобы не орать, но ткань неправильная, и подушка белая, и никого нет, ни на нем, ни в нем. Он поднимается, доходит до уборной и долго стоит над раковиной, из зеркала за ним, щурясь от яркого света, следят равнодушные, слегка покрасневшие глаза. Пристальное внимание быстро надоедает, и Риптайд выходит наверх.
Там, облокотившись о перила, в полной темноте тихо болтают Шоу и Азазель. До Риптайда доносятся слова: "Golem" и "это следовало предполагать" и "полагаешь, мы чего-то не знаем?" и "Zdes' ego net, ja proverjal", потом он проходит мимо них и занимает шезлонг. Шоу кидает в его сторону быстрый взгляд и желает Азазелю спокойной ночи. Они исчезают вместе, Шоу скрывается внизу, а Азазель в огне. Волны мерно бьются о борт. Риптайд пытается свернуть из вихря в ладони катушку, но тут же сгоняет ветер с руки и сжимает кулак до тех пор, пока не становится больно, в костяшках и в ладони, куда впиваются ногти.
Его все устраивает. Гораздо больше, чем если все снова распадется.
Что-то кроме ветра ерошит волосы, Риптайд поднимает руку, накрывая чужую, жесткую и когтистую, смерч заворачивается сам, но не снаружи, а внутри, где-то между ребрами, теплый и требовательный. Риптайд сжимает пальцы на чужом запястье и настойчиво тянет руку вниз.
- За нами опять следили, - довольно сообщает Азазель, усаживаясь возле жезлонга, запрокидывает голову и трется затылком о бедро Риптайда. - Хорошая девочка. Lublu celeustremlennyh.
В себя Риптайд приходит на рассвете, ему холодно и грязно, и шея затекла от чудовищно неудобной позы, рубашка расстегнута, брюки валяются в ногах, рядом, разумеется, никого нет. Пошатываясь, он спускается в каюту, рушится на кровать, не раздеваясь, и снова отключается. Сквозь сон ему все время кажется, что кто-то за ним наблюдает, но теперь это не раздражает, а скорее наоборот.
продолжение по ссылке